Любил ли Карл Маркс собак?

Наташа Алексеева

Если верить воспоминаниям Мариан Комин, часто бывавшей в доме философа и дружившей с его дочерью Элеонорой, собаки в жизни Маркса занимали особое место.

В мемуарах 1922 года «Мои воспоминания о Карле Марксе» Мариан пишет: «Три маленьких зверька, не принадлежащих к какой-либо конкретной породе — по сути, смесь многих пород — были важными членами его семьи. Одного звали Тедди, другого — Виски; имя третьего я забыла, но, кажется, оно тоже было связано с алкоголем. Все три были общительными маленькими зверьками, всегда готовыми к играм и очень ласковыми. Однажды, после шестинедельного отсутствия в Шотландии, я навестила Элеонору и застала ее с отцом в гостиной, играющим с Виски. Виски тут же переключил свое внимание на меня, приветствуя с радостной дружелюбностью, но почти сразу же подбежал к двери и заскулил, требуя, чтобы ее открыли». Смею предположить, что написание «Критики политической экономии» иногда сопровождалось звонким лаем.

Знала ли об этом жительница Брянской области, пожелавшая остаться неизвестной, когда предложила городской администрации Брянска установить в сквере на улице Карла Маркса бронзовую статую шпица, отлитую, как писали местные СМИ, на ее средства в память о ее псе? Идея поставить памятник собаке на улице Маркса выглядит либо забавным совпадением, либо концептуально выверенным решением.

А держал ли в голове Джордж Оруэлл любовь Маркса к собакам, когда назвал своего французского пуделя Марксом? И связано ли это с тем, что собаки в его «Скотном дворе» олицетворяют силовой аппарат тоталитарного режима? Здесь мы снова вступаем на зыбкую почву предположений. 

Достоверных ответов на эти вопросы у меня нет. Остается строить гипотезы и улыбаться совпадениям. Но факт тесной связи Маркса и собак налицо. И с этой мыслью я вспоминаю свою недавнюю исследовательскую прогулку по воронежской улице Карла Маркса в компании коллег и своей собаки Афины. Гуляя по этой улице, я еще не знала о вышеперечисленных фактах.

Цель моей прогулки заключалась в документации опыта «собачьего» ожидания хозяина у входа в заведение, куда не пускают с собаками. Отказавшись от привычной для меня антропоцентрической позиции, я должна была примерить на себя статус собаки в городе — почувствовать и передать ее субъективный опыт. Маркс бы такое одобрил. 

Видимо, что-то пошло не так с того момента, как я решила взять на эту прогулку Афину.Мне казалось, что она станет идеальным проводником в мир «собачьих» переживаний. Но на протяжении всей прогулки вместо исследования улицы я была включена в свою собаку (ей нужно зайти сюда, понюхать это, собрать всех в стаю — вдруг кто-то из коллег-прогульщиков отбился), тогда как собака была полностью включена в город. Афина впервые оказалась на этой улице, а это означало, что все время она — с возбужденно приподнятым хвостом, целеустремленно и с яростным исследовательским интересом — тянула во все стороны. При малейшей остановке она скулила, изнывая от нетерпения: там, за углом, нас ждут новые приключения, а мы, пока стоим и фотографируем, упускаем все самое интересное. 

Мне сложно отказать собаке в радости движения — идти куда-то (все равно куда) и участно наблюдать за окружающим миром, поэтому мы просто шли, собачье-человеческой стаей, а Афина была нашим пастырем и проводником.  

По дороге я успевала наблюдать не только за Афиной, но и за реакцией на нее случайных (и не очень) прохожих, часть реплик я отразила на карте. Это далеко не все комментарии, которые звучали в наш адрес, но многие из них очень схожи: Афину сравнивали с волком или называли ее «собакой», каковой она и является. Многие реагировали на собаку, как будто увидели что-то невероятное, доселе невиданное, и поэтому пытались определить Афину каким-то понятным и знакомым для них словом. Акт такого «называния» казался включением феномена Афины в их привычные представления о формах животной жизни. Людям, вероятно, не знакомым с породой БШО, было важно установить связь между увиденным и теми знаниями о семействе псовых, которыми они располагали. Интересно, к кому были обращены эти слова… К собаке? К другим людям? Или это были мысли вслух, адресованные самому себе? 

На улице было холодно (–8 °C), и мы несколько раз заходили всей группой в кафе: кто-то погреться, кто-то взять кофе. Мы выбирали те места, где разрешалось входить с собакой. Таким образом, присутствие Афины повлияло не только на мое исследование, но и на общий ритм и темп прогулки: собака всех собирала, ждала, объединяла, а в финале даже вдохновила на бег. Коллективный маршрут складывался с учетом определенных точек остановки. 

В одном из кафе появлению собаки были искренне рады. Бариста, предварительно спросив моего разрешения, вышла из-за стойки, чтобы пообщаться с Афиной. Личное желание коммуникации с животным оказалось приоритетнее должностных обязанностей. Впрочем, одно другому вовсе не мешало. 

На мой взгляд, эта прогулка показала, что собака в городской среде вполне видима. Ее воспринимают как субъекта: уточняют гендер, породу, вступают в коммуникацию. Однако, как заметила моя коллега, возможно, дело именно во внешности Афины. Будь на ее месте бездомная, беспородная, лохматая, серая особь, реакция могла бы быть иной.  

И здесь снова всплывает Маркс с его теорией разделения общества на классы, которая, вероятно, актуальна и для собак. Можно предположить, что в городской среде происходит классовая борьба собак за заботу, внимание и поддержку горожан. Продолжая мысль о классовой принадлежности Афины, думаю, она от рождения обладает рядом привилегий по сравнению с бездомными беспородными псами. Будучи домашней собакой с клеймом и родословной, она имеет паспорт с именем, привлекательный экстерьер, даже определенную рыночную цену, что способствует ее большей проявленности среди прочих безымянных представителей маргинального класса собак. 

Думаю, мои выводы о видимости собак и приписывании им субъективности в городской среде пока остаются преждевременными и условными.